matveychev_oleg (matveychev_oleg) wrote,
matveychev_oleg
matveychev_oleg

Categories:

Понятие поэтической истины

Раз уж в предыдущем посте зашел разговор про Истину, то публикну  тут свой студенческий перевод на эту тему. Статья безбожно по-американски все вульгаризирует, но зато  выигрывает в популярности изложения.

Дж. Дуглас

 

Понятие поэтической истины у Хайдеггера[1]

 

Называя себя «переосмыслителем» метафизики, Хайдеггер повторяет, что его цель деструкция сущностной истории онтологии. В абсолютном большинстве его работ от «Бытия и времени» до настоящих, он озабочен тем, что называет универсальной и фундаментальной онтологией, возвращением на тропу Бытия, впервые проложенную Гераклитом и Парменидом, и когда-то утраченную у Аристотеля и Платона. Если упрощать, насколько это возможно, онтология, начиная с Платона, есть рационально-ориентированное предприятие по «трансформации субъективного в объект» (die Subjektivierung des Seins zum blossen Objekt). Для Платона и для всей последующей Западной философии, Бытие не открыто, не выделено, искажено и деформировано мышлением. Тропа к Бытию потеряна, потому что мы пребываем среди вещей, которые существуют реально (сущее) и эта жизнь является ширмой, которая скрывает природу и свойства Истины Бытия. А ведь сама открытость этого покрова только и делает возможным познаваемый мир.

Хайдеггеровские экскурсы к досократикам мотивированы его верой в то, что начало цивилизации было ничем иным как наименованием Бытия или постановкой вопроса: «что есть то, что есть?». Ранняя греческая душа была глубоко погружена в Бытие. Она могла еще развивать ошибочную дихотомию Бытия и мышления, но еще не идентифицировала первичное присутствие Бытия как «единицы» или actus purus. Когда Парменид говорит о Бытии, он не объясняет реальность в терминах разума, материи или категориях, он именует нечто более близкое человеку, чем категория, индивидуальная экзистенция, животное или сам Бог. Но в мышлении Платона и даже в большей степени Аристотеля, первичное бытие скрыто рациональностью, трамбующей силой мышления, а в наши дни оно скрыто триумфом науки. Мы так загружены, будучи «рациональными животными», так захвачены нашей технологией, вещами и тяжелыми объектами науки, что мы теряем наш дом в Бытии, и, таким образом, нашу сущностную человечность, которая состоит в том, чтобы быть «пастухами Бытия».

Это забвение Бытия может быть лучше увидено в самом понятии истины, которое господствует со времен Платона. Для досократиков истина была несокрытостью бытия. У Платона и Аристотеля истина стала «правильностью»; она принадлежит не бытию, а высказыванию. Аналогия с пещерой с тенями и реальностью предполагает, что «несокрытость» как явленность уступила дорогу «соответствию». Даже логика основана на специфической интерпретации логоса, или скорее платоновского или аристотелевского непонимания логоса. Соответственно, статус этой наиболее почитаемой отрасли философии (логики) может поставлен под вопрос и ее гордая авторитарность может быть умерена. Хайдеггер, конечно, никогда не говорит, что «законы мышления» не имеют ценности, но они не обладают привилегией. Логика и «теория соответствия» необходимы для исследования научной философии и научной культуры, но в то же время они могут быть поняты только исходя из истории истинного Бытия.

Хайдеггеровское осуждение понятийного мышления это призыв в духе Руссо за возвращение к простоте, спонтанности и подлинности. В «Бытии и Времени» Хайдеггер говорил о модусе «стояния-в», который назвал Neugier, любопытство. Оно было противопоставлено истинно творческому мышлению. «Любопытные» - это те, кто не желает ничего более, кроме того, чтобы прийти к обладанию твердыми фактами и ценными идеями, научными или высокодуховными, «любопытные» в наше время – это падшие и неподлинные массы, «полые люди», как сказал бы Томас Стернс Элиот. В поздних эссе Хайдеггер противопоставляет рассчитывающее мышление «любопытства» тому, что он называет «оригинальным мышлением». Рассчитывающий мыслитель, тот, кто не открывает ничего нового, но питается идеями, которые дали другие, и, таким образом, обманывает себя тем, что эта мысль живая и сильная. Истина рассчитывающего мышления есть просто своего рода перетасовка идей и они, следовательно, устаревают и умирают. Наша современная культура, наша наука есть переделка старых идей, она держит нас в стороне от тропы света, от новых горизонтов, искать которые понуждает сама природа человека.

Где тогда найти аутентичного и оригинального мыслителя? Мы находим ответ в хадеггеровском эссе о Гельдерлине, который размышлял над этой проблемой. Гёльдерлин был избран как предмет этих эссе не потому, что был самым оригинальным поэтом, и не потому, что он был самым великим поэтом, но, в основном, потому, что он более чем кто-либо другой думал о природе поэзии. «Для нас Гёльдерлин есть в сущностном смысле поэт поэта». В то время как Гельдерлин поднимает центральный вопрос о природе языка и об отношении между мышлением и поэзией, другие

современные поэты этого не делают. Для Гёльдерлина как и для Хайдеггера, смысл «подлинного мышления» становится ясным нам в языке поэзии, «поэзии как невиннейшего из занятий».

Язык был дан человеку от богов. Первичный язык был своего рода поэзией. Он был таковым потому, что только в магии и спонтанности поэзии мог быть сотворен или построен мир. Язык конституирует человеческое «бытие-в-мире». Но изначальное «бытие-в-мире» было не просто практическим или животным существованием. «Язык мог возникнуть не из-за необходимости или как что-то сверхестественное, а единственно как пробуждение к Бытию»[2]. В своем первом порыве, говорит Гёльдерлин, язык был необходимостью не как сверхестественное, а как поэзия. «Язык есть изначальная поэзия, в которой люди творят бытие»[3]. Изначальная власть языка не познавательная, а поэтичная. Язык не есть функция животной практичности, хотя велико искушение стать именно ею. «Слова и язык это не скорлупа, в которую вещи просто упакованы для обмена речами и письменами».[4] Первичный язык не инструментален, он не делал нам дом в мире, скорее, он делал сам мир. Оригинальное мышление должно быть своего рода поэзией.

В эссе об Анаксимандре, «самом мыслящем мыслителе» Хайдеггер усиливает это понятие.

«Мышление бытия есть фундаментальный способ поэтизирования. В нем язык становится языком в своей сущности. Мышление высказывает Diktat истины Бытия. Мышление есть фундаментальное dictare. Мышление есть прапоэзия, которая предшествует всякому стихотворчеству, равно как и всякому поэтическому в искусстве, поскольку всякая активность искусства происходит в сфере языка. Всякое поэтизирование в этом более широком смысле, а равно и в более тесном смысле стихотворчества, в основании своем есть мышление»[5]

Это не значит, что поэт и философ это одно и то же. Поэт не старается стать мыслителем, но разделяет с мыслителем проект «принесения Бытия в дом» в процесс создания языка. Существует одно важное различие, которое можно сделать между Denken и Dichten. «Мыслитель высказывает Бытие, поэт именует Священное». Мыслитель открывает свободу Dasein, которая делает возможным творчество, а поэт приносит слово в Бытие через вербальное выражение, освящая путь к «основанию человеческой истории». Священное – измерение Lichtung (просвет, свободное пространство, просека, прогалина), которое освещает Seienden (сущее). «В сердцевине существующей реальности как целостности, существует открытое место. Существует просвет (Lichtung)», как открытая сфера, где Бытие светит в своем собственном свете, давая смысл существующей реальности. Это свет, этот проливающий свет центр делает себя и наш мир явленными; существующая реальность только и есть благодаря этой светлой несокрытости, открытости.

Здесь сердце проблемы. Поэзия есть своего рода несокрытость или свечение. Но что это значит? Для Хайдеггера несокрытость и истина одно и то же. Но что есть истина? Истина – не просто свойство предложений, как многие философы утверждали бы; истина – не свойство предложений, так как истинное предложение единственно возможно, когда оно имеет свои основания в истине вообще. Теперь истина вообще предполагает сокрытость так же как и несокрыторсть, темноту, также как и свет. «Истина есть изначальная борьба между просветлением и сокрытием». «Правильность» есть только одна форма несокрытости, одна форма истины, но не сама истина. «Теория соответствия» – не ошибочна, но просто не окончательна. Она не берет в расчет конфликт между просветлением и сокрытостью.

Эту доктрину можно сделать более ясной, если взять пример, который Хайдеггер дает нам в своем эссе «Исток произведения искусства» (1935), который позже был включен в сборник Holzwege («Нехоженые тропы»)[6]. Здесь нас учат, что произведение искусства есть результат конфликта между свободным творением «мира» путем света познавательной способности (light of intelligibillity) Dasein и фактичностью и материальными условиями самого Dasein. Произведение искусства есть столкновение Мира и Земли. Мир не есть сумма объектов внешней реальности, он не объективен и, по сути, есть область, которая трансцендирует внешнюю реальность. В поэме или картине мир есть означающий или свето-дающий элемент; Земля обеспечивает сопротивление материальных элементов, будь это глина гончара, слово для поэта или краски для художника. Мир пытается пролить свет на материалы Земли; он пытается заставить землю выказать свое Бытие. Но Земля не становится полностью открытой. В отличие от Мира она замкнута внутри себя; она препятствует открытости. Греческий храм, например, создает мир, мир народа в его истории. Но произведение искусства без Земли, без объективной реальности невозможно. В творении мира мы имеем только часть истины, укорененной в произведении искусства. Храм получает значение из своего местоположения, и это дело произведения искусства вырвать такое значение из Земли, значение, которое земля обычно держала бы при себе.

В творении Мира, таким образом, произведение искусства использует Землю, т.е. камень, цвет, слова. Без Земли, без фактичности не было бы сферы искусства. Но материал в произведении искусства это не то же самое, что материал в инструменте или полезной вещи. В них материал «исчезает в его использовании». Только произведение искусства выносит истинную природу материала. Свет Мира светит на краску, тон, камень и делая это встраивает Мир в Землю. «Произведение искусства позволяет Земле быть Землею»[7]. Произведение искусства, таким образом, и творит мир, и восстанавливает Землю; в этом действии оно схватывает истину, которая «есть изначальная борьба между просветлением и сокрытием».

Следуя Гёльдерлину, Хайдеггер говорит нам, что поэзия – наиболее опасное и одновременно наиболее невинное из занятий. Это потому что ее сфера есть язык. Язык опасен, когда человек склонен думать, что его простое существование есть гарантия истины. Таким образом, с одной стороны, поэзия более, чем какое любое другое искусство, находится в положении освещающем Мир и восстанавливающем Землю, но сам язык, который делает все это возможным, с другой стороны, допускает неподлинную болтовню масс (Gerede) с их глупым любопытством (Neugier). Язык создает человека посредством поэзии, но в то же время содержит возможность разрушения его в болтовне. Аутентичный язык поэзии творит Мир и восстанавливает Землю, а неподлинный язык есть форма убегания от Мира, с одной стороны, и от Земли, с другой; ему не хватает силы творить Мир, и он избегает Земли в страхе и беспокойстве. Поэзия открывает, что человек может делать и понимает, что он не может делать; неподлинное существование и само не творит, и не может жить комфортно с миром существующей реальности, с фактичностью.

Хайдеггеровская теория поэзии интересна с точки зрения истории эстетики. Ее цель избежать ловушек теорий подражания и выражения, уводя от философских учений, которые рождают эти теории. Если бы Dasein для Хайдеггера было чем-то большим, чем lumen naturale, если бы Dasein творило Мир из себя, то есть, если бы Хайдеггер был по существу субъективным идеалистом, тогда некоторая форма романтического экспрессионизма была бы в порядке вещей. Или, с другой стороны, если бы Хайдеггер верил в независимую реальность, мы бы имели некоторую версию подражательной теории искусства. Но хайдеггеровская феноменологическая онтология обещает нечто большее. Здесь творение истины искусства ни объективно, ни субъективно, так как природа человека универсальна и ограничена независимой реальностью; в то же время существование достигает своего значения только через активность Dasein, через человеческое творчество.

Взгляд на поэзию, который мы находим у Хайдеггера, может быть, прослежен исторически, как принадлежащий к той традиции в эстетике, которая начинается с Вико (Szienza Nuova) и которая расцвела в немецком мышлении в 18 и 19 веках – у Гамана, Гердера и Гёльдерлина – и которая выпадает из границ подражательной и выразительной теорий искусства, развитых немецкими романтиками. Она выпадает из этих границ не потому что Хайдеггер не наделяет поэтическое сознание скрытой способностью воображения как Шеллинг, но потому что подобно Вико он видит поэзию не как просто один способ познания среди многих, а как изначальную форму человеческого опыта, как корень человеческого языка. Искусство не просто исток индивидуальных «произведений искусства», но исток исторического человеческого существования. В конце «Истока произведения искусства» он говорит нам, что «искусство сущностно исторично. Это значит не только то, что у искусства есть история в поверхностном и внешнем смысле, что оно встречается наряду со всякими вещами во времени, изменяется и исчезает, или что искусство представляется исторической науке в разных перспективах, но это значит, что искусство само есть история в существенном смысле: оно закладывает основы истории… Исток произведения искусства, вместе с его создателями и хранителями, и, следовательно, исток исторического существования народа есть искусство» [8] ????????

Но есть дополнение в хайдеггеровской точке зрения на поэзию, которая принадлежит как раз нашему времени и можно сказать, должна вытекать из его ранних обязательств по отношению к экзистенциализму. Все эссе о Гёльдерлине, «Исток произведения искусства» и абсолютно все хайдеггеровские работы об искусстве были написаны после «Бытия и Времени» (и по просьбе самого Хайдеггера их не следует относить к литературе экзистенциализма), но мы не можем не заметить, что поиск аутентичности, аутентичного существования, который намечен в «Бытии и Времени», есть существенный элемент во всех поздних хайдеггеровских работах. Этим, по крайней мере, он не мог отделить себя от главных тем экзистенциализма, хотя четко размежевался с традицией эстетики от Вико до Кроче, которая видела искусство как основу и первичную форму человеческого существования и культуры. Для этих философов теория искусства и поэзии (Хайдеггер подобно Вико и Корче верит, что искусство и поэзия одно и то же)[9] служит краеугольным камнем философии духа; она была объектом беспристрастного исторического исследования. Для Хайдеггера, однако, зов поэзии есть зов аутентичного существования, и когда он говорит нам, что изначальный язык был своего рода поэзией, и соответственно первый человек – поэтом – он не делает исторического или антропологического заявления, он описывает желаемую реальность человеческого существования – он побуждает нас видеть поэзию как подлинное призвание человека, в противовес немногим другим неподлинным занятиям, которые распространены в современной жизни.

Возможно, что эта характеристика хайдеггеровской теории поэзии очень не понравится философам британской и американской традиции. Хотя есть много желающих принять хайдеггеровский анализ эстетического общения, большинство из них были бы не склонны принимать прославления поэзии как ценнейшего из всех форм человеческого опыта. Но хайдеггеровская похвала поэзии не случайна, но является язвительным ударом по характеру философии 20 века с ее научной ориентацией. Современный британский или американский философ, несомненно, отрицал бы дуализм, который Хайдеггер видит между научным, специальным языком и языком поэзии, отрицал бы, что истина есть открытость, скорее, чем «правильность», и возможно, что важнее всего, отрицал бы, что возможен такой феномен как возвращение к первичной форме опыта, который, как сказано, привносится замечанием об подлинности. Но поскольку Хайдеггер отрицал многие положения, на которых основана западная философия, он должен был слышать ее из собственных оснований. А его собственные основания это основания поэта-философа в немецком смысле слова. Он «натянут» на более широкую и менее тугую наборную рамку идей, чем британский и американский философ, и его взгляды на язык, поэзию и истину могут видеться как частные не-дискурсивные взгляды поэта, художника, который смотрит в лицо сложному и плюралистичному миру современного общества.

Для Хайдеггера, не полностью артикулированное и частично не-дискрсиваное присутствие вещей определенно допустимо в философии, поскольку он вообще начал  с определения философа как  того, кто имеет тот же проект, что и поэт, он говорил, что «мышление есть изначальная поэзия» и «всякое поэтизирование имеет свое основание в мышлении». Если эта предпосылка не отрицается, то, безусловно, можно отправиться в далекий путь с хайдеггеровской теорией поэзии.



[1] Перевод выполнен по статье George H. Duglas Heidegger s Notion of Poetic Truth //Personalist, Autumn, 1966, p. 500-508

 

[2] Heidegger M. Еinfuhrung in die Metaphysic, Tubingen, 1953, p.131

[3] Ibid, p.131

[4] Ibid, p.11

[5] Heidegger M. Holzwege. Frankfurt a. M. 1950. p. 303

[6] Ibid, p.7-68.

[7] Ibid, p. 35

[8] Ibid, p. 64-65

[9] Ibid, p. 59

 


Tags: Хайдеггер, наука, поэзия, философия
Subscribe
promo matveychev_oleg февраль 3, 18:05 60
Buy for 100 tokens
Эта книга — антидот, книга-противоядие. Противоядие от всяческих бархатных революций и майданов, книга «анти-Джин Шарп», книга «Анти-Навальный». Мы поставили эксперимент. Когда книга была написана, но еще не издана, мы дали ее почитать молодому поклоннику…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 16 comments