matveychev_oleg (matveychev_oleg) wrote,
matveychev_oleg
matveychev_oleg

Categories:

Льюис Гордон. Типы ученых, гуманитариев и высшей интеллигенции

Льюис Гордон — американский философ и феноменолог, специализирующийся в постколониальной теории. Публикуем новый текст профессора Гордона — письмо, написанное им по итогам одной беседы. Перевод с английского Марии Каплун.

Недавно, после того, как я выступил с основным докладом на конференции «Философия Города» в Мехико, мы с Энрике Дюсселем и тремя его бывшими студентами замечательно побеседовали за завтраком. Разговор наш обратился к моим мыслям о типах ученых и профессуры, которых я насмотрелся за многие годы. Дискуссия вызвала интерес, и Энрике попросил меня прислать ему письмо, содержащее мои наблюдения, чтобы он мог поместить его на своем сайте. Вот что я написал:

5 декабря 2015

Дорогие Энрике, Луис, Бернардо и Хорхе!


Мне очень приятно было позавтракать сегодня с вами. Как и обещано, посылаю вам краткое изложение моей типологии профессиональных интеллектуальных групп, занимающихся в основном академической работой, в особенности философов и ученых. Простите, что пишу по-английски. Испанский вариант занял бы у меня очень много времени, а вы просили прислать письмо как можно скорее.

Я человек бывалый в академическом мире, в искусстве и в интеллектуальном обществе, и заключения вывожу из собственного опыта: мне кажется, существуют в принципе три разновидности интеллектуалов, которые между собой смешиваются и сотрудничают, что в свою очередь грозит серьезными эпистемологическими, историческими, профессиональными и политическими последствиями. Разновидности эти, вкратце, таковы: (1) умный/умелый, (2) имеющий одну-две оригинальные идеи и (3) родник творческой энергии и самобытности.

Для простоты я, пожалуй, ограничу свои пояснения академическим миром и «академиками», в нем обитающими. Невозможно стать академиком без того, чтобы казаться «умным». Так что поначалу новичок в нашем мире знает только, что он достаточно умен и может продвигаться дальше, если его будут считать «умнее» тех, кто не смог так же далеко продвинуться. В какой-то момент вокруг него остаются исключительно те, кто ярко проявил себя в средней школе, затем в вузе, получил магистерскую степень и потом защитил докторскую. Большинство остальных по дороге осталось за бортом.

Некоторые из этих ярких далее выделяются тем, что находят работу в академии, и в конце концов определенное число нашедших работу получает пожизненную должность и всеми желанный титул профессора. На этой стадии мы окружены сплошь «умными» или «умелыми» людьми — короче, «академиками». На каждой ступени они удовлетворили всем требованиям.


Вы понимаете, конечно, что мы имеем дело с обществом, которое рассматривает работу как награду. Итак, в момент найма на работу каждый академик знает — хотя это единственное, что он знает — что он (или, конечно же, она) принадлежит по крайней мере к категории №1. Давайте будем называть эту категорию единицами, а других соответственно двойками и тройками. Альтернативно, мы можем говорить первые, вторые и третьи.

Единственный способ окончательно отнести человека к одной из категорий — это по его трудам. В мире, как известно, многих называют «умными», «блестящими» и даже «гениями», несмотря на то, что они ничего не создали умного, блестящего и тем более гениального. Просто, в конечном счете, нас судят те, кого впечатляет мишура — стандартизованные экзамены, остроумные разговоры, предсказания крупного интеллектуального вклада…

Единицы — или, если хотите, первые — в течение всей карьеры так и продолжают производить «умные» или крайне «умелые» образцы своего дела (в виде сочинений, исследований, выступлений, в зависимости от рода занятий). Лучшие из них известны: это умные, которые еще умнеют, чтобы стать самыми умными, самыми умелыми. Заметьте, однако, что единицам не обязательно что-либо производить. Уже то, что они сумели воспользоваться собственным интеллектом для нахождения места работы, воспринимается окружающими как доказательство ума. То есть, получив престижное назначение, академики автоматически зачисляются в единицы, даже если никогда и ничего уже больше не произведут.

Двойки — это те, у кого рождаются за всю жизнь одна или две оригинальные идеи. Все они достаточно умны, некоторые умнее, а кое-кто относится к числу самых умных — с прибавкой тех самых, развитых ими оригинальных концепций.

Кто такие тройки, я надеюсь, уже понятно. Оригинальность бьет из них фонтаном. Они творцы и неиссякаемые источники новых идей. Они тоже начинают как «достаточно умные», некоторые из них умнее, а кто-то попадает и в разряд так называемых «самых умных», но очень часто они тратят столько энергии на творчество, что это не оставляет им времени отрабатывать технику, не говоря уж об оперативных заботах (типа стяжания власти), являющихся неотделимыми чертами людей умных, но лишенных воображения.

В психологически и социологически здоровой среде каждый видит себя членом людской общины в процессе приращения знаний для всеобщего благосостояния. То же относится и к другим выражениям интеллекта и воображения, например, к искусству. Цель такой общины есть процветание идей на благо человечеству — в идеале, на благо всему живому и даже неодушевленным предметам — короче, реальности в целом. Эта обстановка настраивает на то, что реальность и идеи, по ценности и целям своим, суть важнее личности. В этот мир единицы делают вклад присущей им сообразительностью — проводят ли они собственные исследования или руководят институтами — главное, чтобы создать условия для двоек и троек и совершенствовать их самобытные труды. Двойки и тройки же опираются на точность и разработанные методы единиц, так что результатом является прекрасный союз воображения и обоснованной связи с реальностью, совместимых и доходчиво выраженных. Техника приводит форму в гармонию с содержанием.

Впрочем, здоровая среда нормой не является. Картину искажают дополнительные факторы, к примеру, денежные вознаграждения, да и обыкновенное человеческое тщеславие. Единицы, мечтающие о славе — кому нужен престиж, кому знаменитость, — пользуются своей сметкой так, чтобы убедить остальной мир в том, что это их (единиц) работа представляет собою высшие достижения человечества, а значит это именно они являются наилучшими представителями и эталоном академии. К сожалению, цель эта требует подавления видимых проявлений со стороны двоек и троек. Хуже того, бывает, что единицы сговариваются с двойками для устранения троек, так что совместно единицы и двойки выставляют себя сливками академического мира, его золотой надеждой.

Двойки в такой обстановке разнятся, и зависит эта разница от того, является ли конкретная двойка смесью двойки с единицей, плюс от вышеупомянутых дополнительных факторов — тщеславия и стремления к профессиональному престижу. Если да, то дело троек в данной ситуации становится плохо.

По правде говоря, сами-то тройки настолько увлечены идеями и работой, что у них просто-напросто не остается времени на махинации с властью, которым единицы и некоторые двойки посвящают отчасти (а то и всю) свою энергию. Таким образом тройки наиболее уязвимы в этой нездоровой академической среде. Нелегко найти члена этой группы, сознающего насколько злобные силы его окружают и имеющего достаточно смекалки, чтобы вовремя сообразить, как выйти из положения.

Энрике, мы говорили с Вами утром о том, что после шестидесятилетнего участия в академической игре Вам должен быть знаком этот расклад. А вот что вы, Луис, Бернардо и Хорхе, на такой ранней стадии карьеры уже распознаете описанные мною социальные течения — это меня слегка потрясло. Конечно, на многих философских факультетах, во многих академических ассоциациях эти течения ярко выражены, что вы уже явно знаете.

Без сомнения, единицы господствуют в профессиональной философии. В сущности, аналитическую философию с чистой совестью можно назвать философией единиц. В этой отрасли философии заветное желание каждого — чтобы сказали про него: «Умен». А еще бы лучше: «Сильно умен!». При этом аналитическая философия преобладает в Австралии, Канаде, Южной Африке (как и во многих бывших африканских колониях), в Великобритании и в США и приобретает все большее влияние по всей Латинской Америке (конечно же, из–за постоянного и фундаментального финансирования контрразведкой).

Есть этому феномену эквивалент и в евро-континентальной философии, распространенной также в странах только что упомянутых, плюс в странах континентальной Европы. Только вместо формально-логических навыков они оперируют текстовыми методиками «чтений» и знанием истории (хотя у многих имеется подготовка и в формальной логике).

Однако же, врагами как многих аналитиков, так и многих евро-континенталистов — хотя позвольте мне еще раз подчеркнуть, не всех — являются тройки, и вот единицы приглашают двоек сотрудничать с ними в демонстрации идеальной академической модели, а заключается сия модель всего лишь в том, что академия тратит тонны энергии на развитие одной, в лучшем случае двух оригинальных идей. Тройки при этом витают в облаках и до всей этой прозы не касаются, отчего нередко подвергаются «обвинениям» в «недисциплинированности». Если вглядеться в историю философии, то и актеры, и их игры очевидны, ну, а препона, как говорится, естественно, в том, что годы проходят, и, несмотря на усилия единиц, грядущее принадлежит тройкам. Единственным исключением, опять же, являются те здоровые ситуации, в которых все три группы вносят свой общепризнанный вклад в общее дело — скажем, в интеллектуальное течение или, как это бывает в технических науках, в единовременное событие типа полета на луну.

Нередко социологи и историки философии представляют свою дисциплину в ложном свете, выставляя себя — зачастую образчиков единиц и двоек — эталонами того, на что следует обращать внимание в прошлом. Это бывает забавно, но не забывайте: евроцентризм ведет к искажению истории. Подумайте только, насколько больше мы узнаем о незначительных по сути эллинских философах, чем о таком гиганте мысли из северо-восточной Африки как Имхотеп, жившем на 2.000 лет раньше них!

Было, правда, время, когда и аналитическая философия порождала троек (о чем свидетельствуют Рассел, Уайтхед, Витгенштейн, Остин, Карнап, Тарский, Рут Баркан Маркус и другие), но это время давно прошло. Уже с 70-х годов XX-го века достижения, воспеваемые в качестве «великих», являются таковыми лишь потому, что единицы, в сговоре кое с кем из двоек, контролируют повествование и преподносят себя и только себя образцом наивысших возможных достижений. Добиваются они этого путем колонизации журналов, издательств, университетов и организаций, и пользуются своей властью, чтобы насколько возможно предотвратить появление на сцене троек. Я не могу припомнить ни единого аналитического философа с 1960-ых по сегодняшний день, чьи достижения заставили бы меня всерьез рассматривать ее — или его — более чем как члена категории двоек.

Нечто похожее произошло и с евро-континентальными философами, хотя они менее акцентируют методику, а более культурную аутентичность и географию — то есть, легитимацию путем евроцентризма, как правило, используя «интерпретацию» или «герменевтику», взывающие к «традиции». Многое из этого хорошо известно. Нам знакомы консерватизм и фашизм Хайдеггера, Гадамера и Кроче, и знакомо парадоксальное их смешение в германофилии и англо-американофилии Арендт. Слава богу, существуют альтернативы, поддерживающие определенный баланс — формы витализма, феноменологии, экзистенциализма, структурализма и даже постструктурализма, которые не являются, на мой взгляд, чисто «континентальными». На это указывают, из наиболее выделяющихся, работы Бергсона, Гуссерля, Ясперса, Кассирера, Сартра, Бовуар, Мерло-Понти, Вейль, Ортеги-и-Гассета, Фуко, и Дерриды — они, по крайней мере, обращались к человечеству в целом. К сожалению, время от времени евро-континенталисты прямо-таки снюхиваются с аналитическими философами, чтобы общими усилиями изничтожить творческое начало особенно у философов с периферии «глобального Севера». Печальный пример — некоторые члены недавно возникшей Франкфуртской школы критической теории. Лично я нахожу лишь четырех членов Франкфуртской школы стоящими того, чтобы тратить на них время: Маркузе и Фромма из первого поколения, Юргена Хабермаса и Карла-Отто Апеля из второго.

Та же самая жалкая картина вырисовывается и в среде тех, кто работает в традиции прагматизма. По прошествии классического периода Пирса, Джеймса, Дьюи и К.И. Льюиса — с редкими упоминаниями о Дю Бойсе и Алене Локке — рекламировать в качестве «большой белой надежды» стали Ричарда Рорти, несмотря на то, что трудами он достиг в худшем случае уровня солидной единицы, а в лучшем — устойчивой двойки. Подводя итоги, видно, что они считают лишь Евро-север способным создать серьезные условия для серьезной работы мысли.

Я много, хотя и в другом разрезе, писал об этих вопросах в моей книге «Decadencia disciplinaria: Pensamiento vivo en tiempos difíciles», которая вышла в 2013-м году в Кито — Эквадоре, и в 2014-м в Мексике, штат Чьяпас. Английский оригинал был опубликован в Штатах в 2006-м году под названием «Disciplinary Decadence: Living Thought in Trying Times» («Дисциплинарный декаданс: живая мысль в тяжелые времена»). Я назвал обстоятельства, вызывающие к жизни три типа интеллектуалов, дисциплинарным декадансом дабы подчеркнуть, что академики, о которых идет речь, отделяют себя от реальности тем, что гонятся за профессиональными, гносеологически ограниченными лаврами методологического фетишизма. Живые науки растут и тянутся к миру. Когда они закукливаются, становятся одержимы сами собой, будто бы ими реальность ограничивается, они начинают умирать, хотя им и кажется, что они живут. Потому я именую их «живыми трупами». Это действительно суть зомбирование мышления. В книге я предлагал способ превзойти всю эту муть путем телеологического растворения дисциплинарности — как это я называю — что требует от нас готовности выходить за границы наших дисциплин и соответственно унаследованных в их рамках методологий, и делать это во имя реальности. В отрасли философических наук я называю это парадоксом философии вне философии.

Что касается множественности научных сфер, то здесь я выступал за общение в форме более трудной и радикальной, чем междисциплинарные связи — в форме трансдисциплинарности. Трансдисциплинарность представляет собою такой уровень взаимопроникновения, что оно способно рождать новые дисциплины, более интимно соприкасающиеся с реальностью и в свою очередь, быть может, готовые уступить место будущим, еще более реальным преемникам, когда придет их время. Вы знаете, что многие из нас на территории глобального Юга уже взяли на себя эту задачу — мы стремимся к знанию, освободившись от диалектики признания. Работа важнее гонки за признанием.

Самое интересное, что во все века величайшими из великих были тройки, которые обращались ко всему человечеству. Вот всего несколько имен, рожденных глобальным Югом, из тех, кто влился в ряды наших культурных предков в XX-ом веке: Шри Ауробиндо, Йосеф Август Антенор Фирмин, У.Э.Б. Дю Бойс, Анна Джулия Купер, С.Л.Р. Джеймс, Франц Фанон, Стив Банту Бико, Али Шариати, Нишитани Кейджи и Абдуррахман Бадави.

Я обсуждаю здесь в основном состояние дел в отрасли философии, но, как Вы верно заметили во время нашей беседы, дорогой друг, модель моя приложима почти к любому полю деятельности. Так как никто еще данную систему не изучал, у меня нет статистических данных; тем не менее, полагаясь на почти тридцатилетний профессиональный опыт и исторические исследования, которые я проводил по истокам интеллектуальных течений, их ассоциаций и связей, я смею высказать обоснованное предположение: по моей оценке, единицы составляют около девяноста трех процентов всех академиков, двойки около шести, тройки же лишь около процента, а в некоторых отраслях даже меньше — долю процента. Сразу становится понятно, почему единицы так привлекательны для рыночно-ориентированной системы познания и ее наград. Их весь смысл жизни в том, чтобы постичь систему признания и вознаграждения.

И все же я считаю важным еще и еще раз подчеркнуть, что никто не знает изначально, в какой категории окажется. Здесь главное — дело, и те из нас, кто привержен делу, заботятся только о работе и о ее телосе — ее конечной цели. Проблема в том, что слишком многие заботятся наоборот о собственном «я». Они хотели бы знать заранее, к какой категории принадлежат, но и этого им мало. Если бы даже они могли предсказать свое место в истории, многие предпочли бы исказить результаты так, чтобы выглядеть двойками или тройками, являющимися вдобавок единицами. Да, они хотят всего сразу.

В качестве иллюстрации к моим доводам позвольте мне привести в пример исторический анекдот о Роберте Гуке, Эдмунде Галлее и Исааке Ньютоне. Я вам рассказывал уже эту историю за завтраком.

Роберт Гук, Эдмунд Галлей, Исаак Ньютон и труд Ньютона Philosophiæ Naturalis Principia Mathematica.
Роберт Гук, Эдмунд Галлей, Исаак Ньютон и труд Ньютона Philosophiæ Naturalis Principia Mathematica.

Если вы помните, Гук возглавлял Лондонское Королевское общество по развитию естествознания. Изучая деревянные пробки, он открыл живую клетку — монументальное достижение в биологии, — а детальнейшие рисунки в его «Микрографии» свидетельствуют еще о многих новаторских изобретениях и исследованиях, которые он проводил над микро-реальностью. Галлей был астроном и географ. Членство в высочайшем обществе он себе заработал различными наблюдениями, картографией звездного неба и океанов и усовершенствованием измерительных методик. В один прекрасный день Галлей и Гук с группой коллег распространялись в какой-то таверне на научные темы, и тут зашел разговор о планетарных орбитах. Вы знаете, что к тому времени Коперник возвестил о гелиоцентрическом строении мира — что планеты вращаются вокруг солнца. Так вот, почему такая точность в их орбитах? Отчего не круговые орбиты с солнцем в центре вместо эллиптических? В итоге беседа наших ученых кончилась пари: кто найдет решение проблемы, которую Галлей (правда, некоторые утверждают, что это был Гук) сформулировал с помощью третьего закона Кеплера о множественных телах. Как говорится, игра началась.

Несколько месяцев они трудились, и никому из них не удалось ничего сделать. Галлея не очень волновало пари, но не давало спать неуловимое решение задачи, так что в конце концов он не выдержал и обратился за советом к ученым товарищам, а кто-то из них порекомендовал спросить сердитого молодого человека в Кембридже, который занимался кроме наук типа математики и оптики еще алхимией и теологией. Молодой человек этот, Исаак Ньютон, был небогат (сын фермера), и говорили, будто он надеется разбогатеть превращением бронзы в золото — при помощи небесной благодати от возлюбленного им Христа.

Первая встреча Галлея с Ньютоном не предвещала ничего хорошего. Услышав, что Галлей участвует в состязании между Гуком и коллегами, Ньютон немедленно выгнал его вон. Он ненавидел Гука: за несколько лет до этого Гук испортил Ньютону репутацию из–за его теории оптики, в которой речь шла о белом свете и его статусе: частица или волна. Гук был главой Королевского общества, специалистом во многих областях, включая оптику, и его обвинения имели вес. Ньютон, однако, настаивал, что Гук — шарлатан и жулик, и ничего общего он, Ньютон, иметь не желает ни с каким делом, включающим в себя Гука. Так что Галлей не солоно хлебавши направился обратно в Лондон в своей повозке.

Тем временем, Ньютон внезапно передумал. Он осознал, что если Гук найдет союзника, а тот найдет решение задачи, то Гук конечно же присвоит себе это решение и тем укрепит свое незаслуженное положение наилучшего научного ума в Британии. Поэтому Ньютон немедленно направил всю свою энергию на разрешение проблемы и скорей отослал посыльного доставить готовый продукт Галлею в Лондон. По прибытии домой Галлей нашел, что письмо уже ждет его. Потрясенный прочитанным, он сразу же отправился назад в Кембридж — говорить с Ньютоном. Дело в том, что Ньютон изобрел анализ бесконечно малых и воспользовался его формулировками для объяснения гравитационных сил, удерживающих планеты на орбитах. (Готфрид Лейбниц в Германии также изобрел анализ бесконечно малых, но формулировка Ньютона более известна, к тому же Ньютон не знал об изобретении Лейбница.)

(...)

Окончание статьи здесь: http://syg.ma/sygmafeatured/liuis-gordon-tipy-uchienykh-ghumanitariiev-i-vysshiei-intiellighientsii


Tags: наука, философия
Subscribe
promo matveychev_oleg февраль 3, 18:05 60
Buy for 100 tokens
Эта книга — антидот, книга-противоядие. Противоядие от всяческих бархатных революций и майданов, книга «анти-Джин Шарп», книга «Анти-Навальный». Мы поставили эксперимент. Когда книга была написана, но еще не издана, мы дали ее почитать молодому поклоннику…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment