?

Log in

No account? Create an account

matveychev_oleg


Блог Олега Матвейчева

Для тех, кто копает глубже


Рейтинг физиков-атомщиков 20 века..
matveychev_oleg

РЕЙТИНГ 100 ВЫДАЮЩИХСЯ ФИЗИКОВ-АТОМЩИКОВ XX ВЕКА


©Валентин Анатольевич Белоконь, Москва


Попытка оценить научный потенциал реальных и возможных создателей ядерного и термоядерного оружия, работавших в период с 1939 по 1953 год.


Вскоре после кончины Льва Давыдовича Ландау в 1968 г его ближайший ученик и коллега Александр Соломонович Компанеец придумал такой анекдот. К постели умирающего Ландау подходит его известный соавтор Евгении Михайлович Лившиц и знакомит умирающего классика с юношей - одаренным теоретиком «Лев, умирай спокойно: Вот наш новый Ландау» Собрав последние силы. Лев Давыдович беседует с «претендентом на престол» И последние слова его были таковы «Нет Женя, это не новый Ландау. Это еще один Зельдович».

Ландау был выдающимся педагогом. Затаив дыхание, я прослушал не один десяток его лекций по теоретической физике — когда удавалось проникнуть на физфак МГУ без пропуска (поскольку учился не в МГУ, а в МФТИ). Зимой это было просто — достаточно в мороз прибегать в одном пиджаке, как бы из соседнего корпуса. Среди прочих эффектных приемов подкупала та откровенность, с которой он ранжировал физиков, называя таких, как Артур Эддингтон, классика физики звезд, «патологом», а Вернера Гайзенберга — отца квантовой теории — «нацистом» — бомбу для Гитлера делал, или «живым трупом» — ныне бесплодным физиком.

В том смысле, что они были способны профессионально (но не обязательно морально) продуктивно участвовать в разработке ядерного оружия — в качестве теоретиков, экспериментаторов, изобретателей, инженеров, либо научно-технических руководителей.

Правда, вскоре он подобрел к Гайзенбергу, поразившему мир физиков теорией, претендующей на объяснение спектра масс элементарных частиц. Зачитав на семинаре в Институте физических проблем АН СССР свежую телеграмму Вольфганга Паули из Женевы с изложением этой сенсации, Ландау воскликнул, обращаясь к лучшим представителям своей школы — Померанчуку, Халатникову, Гинзбургу: «А я на вас паразитировал, бездари».

Меня поразила его характеристика Нильса Бора. После визита Бора в Москву в мае 1961 года, на осенней лекции в МГУ Ландау получил записку с просьбой дать оценку великому учителю. Помедлив, Лев Давыдович обратил свой пламенный взор к переполненной аудитории: «Ну что я могу сказать… Какой хороший старик!» Шепот недоумения был ему ответом. Из физиков XX века он на первое место ставил Эйнштейна — в согласии с новейшими оценками «лучших американских экспертов», объявивших, кстати, недавно в очередной раз этого корифея «величайшим ученым двух тысячелетий». На втором сверху уровне из советских физиков Ландау упоминал только себя. И я млел перед Львом Давидовичем, пока не разобрался, что только в одном из томов его «Теорфизики» — «Гидродинамике» — не менее дюжины нелепостей.

Гораздо более детальный рейтинг «выдавал» в моем присутствии «Шура» Компанеец — мой старший коллега по Институту химической физики АН СССР — исключительно независимый человек. Он не скрывал, что, по его мнению, многие виднейшие наши физики добились регалий за счет эксплуатации чужих достижений, добытых нелегально.

Но необязательно обладать амбициями в духе Ландау или Компанейца, чтобы иметь собственный рейтинг знаменитостей. Любой приличный историк науки вырабатывает «рабочий рейтинг» персон, о которых пишет (если не просто компилирует). Но важнее, быть может, что рейтинг такого рода характеризует принадлежность к группе, если не касте или мафии, т.е. является изощренным неафишируемым паролем единомышленников, знающих карты друг друга при игре в научную политику, да и не только. Но раскрывать карты чужакам мало кто смеет, тем более в форме печатного слова. Тем интереснее, когда это табу нарушается, хотя бы случайно.

Среди примерно 15 тысяч страниц новых зарубежных публикаций по истории создания ядерного и термоядерного оружия, с которыми мне довелось ознакомиться за последние пять лет, в этом отношении выделяется многократно премированная книга Ричарда Роудса «Сотворение атомной бомбы» (американские издания 1986, 1988 гг.). Не без ее влияния весной 1995 года журнал нью-йоркской академии «Сайнсис» писал «Германские атомщики наивно думали о себе как о мировой элите, в чем здорово промахнулись. Ибо одних только выходцев из Венгрии, ставших американскими атомщиками, а именно Лео Сциларда, Эдварда Теллера, а также Джона фон Нойманна и Евгения Вигнера, достаточно, чтобы перевесить интеллект всего сообщества немцев, пытавшихся сделать бомбу».

Размеры статьи не позволяют мне привести достаточно полную аргументацию того, почему из этой четверки наиболее сильной фигурой был фон Нойманн. Американское ядерное оружие создавали и другие выходцы из Европы. Кое-кто из следующих не уступал даже фон Нойманну: Итальянец Энрико Ферми, Ханс Бете из Германии и его земляк Герман Вайль, англичане Джон Кокрофт, Джон Чэдвик и Дж. Так. Некоторые скажут: «И Нильс Бор». Нет, я бы добавил: «И Клаус Фукс!» А были и «домашние корифеи» — американцы, тот же Джон Уилер! Работал и «сам» Ричард Фейнманн... среди начинающих.

Эксперимент как критерий истины здесь выглядит убедительно: немцы ведь бомбу не сделали!

Но могли бы!

А стандартный аргумент — «История не знает сослагательного наклонения» — мы легко парируем: «Да, не знает, - для тех, кому лень думать».

Даже при равных интеллектуальных потенциалах «новых американцев» и немцев, оставшихся в Германии, последних ждал бы проигрыш просто из-за бомбежек, в сущности, не уступавших хиросимской: достаточно упомянуть разрушение Гамбурга, Дрездена, Берлина и рурских комплексов. Здесь, однако, важнее нечто иное.

Германский атомный проект возглавили фактически Вернер Гайзенберг и Карл Вайцзеккер. В некрологе на смерть Гайзенберга, в 1976 году, его конкурент Эдвард Теллер (журнал «Нэйче») четко утверждал, что Гайзенберг скорее не хотел делать бомбу Гитлеру, нежели не мог. А в 1993 г это мимолетное замечание Теллера было всесторонне обосновано в 600-страничной книге Томаса Пауэрса «Секретная история германской бомбы», о которой многие знают у нас, но помалкивают.

Теперь, в частности, выясняется, что Гайзенберг не только не желал делать атомную бомбу Гитлеру, но и неустанно намекал об этом «посредникам», надеясь, что и его западные коллеги не станут конструировать это страшное устройство. В отличие от нынешних резонеров из «Сайнсис» научный руководитель американского атомного проекта Роберт Оппенгеймер, их главный теоретик Ханс Бете, учитель Оппенгеймера великий Нилье Бор и «американский Берия» Лесли Гровс (он отвечал за режим секретности американского атомного «Манхэттэнского проекта») компетентно и реалистично оценивали интеллектуальный потенциал немецкой атомной элиты, боялись ее превосходства. Не потому ли они азартно и вполне серьезно обсуждали планы нейтрализации деятельности Гайзенберга и Вайцзеккера — вплоть до их физического устранения. Не этот ли ажиотаж помешал Гровсу заметить, что творится у него «под носом», когда сотни отчетов суперсекретного «Манхэттэнского проекта» уплыли в Кремль!

Смешно пытаться несколькими строками обосновывать превосходство Гайзенберга над другими. Он слишком известен. Упомяну лишь, сто его «соперник» по величию Поль Дирак назвал в своей речи в Ватикане (1976г.) Гайзенберга физиком №1 XX века… (Между прочим, сам Поль Дирак и Артур Эддингтон считали разработку ядерного оружия аморальным занятием.)

Стоит все-таки кое-что пояснить и по поводу Карла Вайцзеккера. Его уместно сопоставить с Хансом Бете, получившим Нобелевскую премию за теорию горения звезд. Прекрасны и работы Бете по динамике взрыва. И все-таки Вайцзеккера следует оценить повыше — он минимум на год опередил Ганса Бете (1938 -1937) в области физики термоядерного горения звезд, а его достижения в теории взрывных процессов посильнее, оригинальнее. Он сделал пионерскую оценку роли плутония как взрывчатки. Нобелевскую ему не дали «по анкетным данным»: мол, работал над бомбой для Гитлера. Короче, «венгерская четверка» лидеров американского атомного проекта была хороша, но уступала потенциалу уже двух конкурентов — лидеров немецкого атомного клуба. Труднее, но еще интереснее сравнивать совокупные потенциалы стран, наций. Мой анализ говорит в пользу превосходства немецкий атомщиков над теми, кто собирался под крышей «Манхэттэнсого проекта» - главным образом в Лос-Аламосе (но и там немалую роль играл Фукс — опять же немец!)

Кстати, свою ранжировку атомщиков я не считаю окончательной и с интересом жду контраргументов.

Между тем тестовыми показателями уровня при данной ранжировке являются адекватная самооценка, квалификация и природная склонность к исследованию, честность, корректность и фундаментальность оригинальных исследований, первенство достижений в теоретической, изобретательской и экспериментаторской деятельности, независимость и смелость суждений (в том числе — прогнозов!), перспективность полученных результатов для научно-технического прогресса, для понимания природы и тех путей, как ее «обманывать» через новые изобретения, кое-что еще из тех качеств, из которых складывается компетентность ученого, инженера. В данном рейтинге также учтен и организационный потенциал, но как второстепенный.

Что касается банального вопроса «а зачем это нужно?», то не совсем избитым был бы такой ответ: исследование критериев компетентности критически важно для формирования групп экспертов и подготовки экспертных опросов, в особенности — ради решения задач прогнозирования.

Далее. Недавние публикации, хотя бы книги Павла Судоплатова с одиозной главой об атомном шпионаже, а также материалы дубненской, 1996 года, конференции по истории создания советского ядерного и термоядерного оружия, особенно доклады Феоктистова и Гончарова, привели к основательной переоценке реальной роли многих наших атомщиков.

Самый «страшный» пример — роль Андрея Дмитриевича Сахарова, который знал-таки заранее о принципах устройства американской (по Уламу) водородной бомбы. Именно поэтому, при всем величайшем уважении к Андрею Дмитриевичу, он претендует скорее на 3-й уровень, чем на 2-й в данном рейтинге.

С Альбертом Эйнштейном дело проще. Судя по автобиографии Георгия Гамова «Моя мировая линия», «величайший» уклонялся от реального участия в закрытых разработках, принимая гонорары в качестве «свадебного генерала». Кстати, до 1939 г Эйнштейн категорически отвергал прогнозы практического использования ядерной энергии, подобно Бору и Резерфорду.

Замечу, наконец, что около 25 % упомянутых в моем рейтинге физиков я знал лично. Пусть не в равной степени. Около 30 % из них — это авторы работ, которые я цитирую в собственных публикациях, несколько более — в лекциях. Более 60 % — это авторы работ с которыми я более или менее детально знаком, практически в каждом случае на языке оригинала.

Я выложил свои карты на стол. Кроме яростных нападок предвижу и ответные шаги — кое-кто ведь решится выложить свои оценки.

Итак, ученые в рейтинге разбиты на пять уровней. Наиболее обоснована принадлежность к высшим двум уровням. На каждом уровне фамилии ученых даны в алфавитном порядке. В скобках после каждой фамилии указана страна (страны), где фактически работал тот или иной ученый.

ОНИ БЫЛИ СПОСОБНЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНО (НО НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО МОРАЛЬНО) УЧАСТВОВАТЬ В РАЗРАБОТКЕ ЯДЕРНОГО ОРУЖИЯ — В КАЧЕСТВЕ ТЕОРЕТИКОВ, ЭКСПЕРИМЕНТАТОРОВ, ИЗОБРЕТАТЕЛЕЙ, ИНЖЕНЕРОВ, ЛИБО НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКИХ РУКОВОДИТЕЛЕЙ

Первый (высший) уровень

Карл Вайцзеккер/Karl-Friedrich Von Weizsacker (Германия)

Вернер Гайзенберг/Werner Heisenberg (Германия)

Поль Дирак/Paul Dirac (Англия)

Энрико Ферми/Enrico Fermi (Италия, США)

Станислав Улам/Stanislaw Ulam (Польша, США)

Субраманьян Чандрасекар/S.Chandrasekhar (Индия, Англия, США)

Эрвин Шредингер/Ervin Shroedinger (Австрия, Ирландия)

Читать дальше...Свернуть )

promo matveychev_oleg февраль 3, 18:05 60
Buy for 100 tokens
Эта книга — антидот, книга-противоядие. Противоядие от всяческих бархатных революций и майданов, книга «анти-Джин Шарп», книга «Анти-Навальный». Мы поставили эксперимент. Когда книга была написана, но еще не издана, мы дали ее почитать молодому поклоннику…

М.Хайдеггер "Феноменология и теология"
matveychev_oleg

Феноменология и теология

 

Предисловие

Мартин Хайдеггер (1889-1976) - самый крупный философ 20-ого столетия, оказавший влияние на многие философские направления: феноменологию, экзистенциализм, герминветику и другие. Несмотря на то, что наследие Хайдеггера составляет более 100 томов, он довольно редко высказывался о своем отношении к Богу, к вере, к религии, особенно в поздний период творчества. Известно, что сам Хайдеггер родился в семье церковного причетника, закончил католический колледж, однако позже увлекся философией, а точнее модным тогда философским направлением - феноменологией, и всю жизнь посвятил именно этой области духа. В молодые годы он официально порвал с католичеством и женился на Эльфриде Петри, которая была протестанткой. В этот же период времени он активно контактирует с известными теологами - Рудольфом Бульманом, Карлом Бартом, Паулем Тилехом и другими.  Влияние Хайдеггера заметно в трудах этих богословов. Позже Хайдеггер высказывается в том духе, что философское мышление - это рискованный прыжок в неизвестное, и он не может связывать себя заранее никакими религиозными догматами. На вопросы журналистов, почему он никогда не пишет о Боге, Хайдеггер уклончиво отвечал: «Читайте мои сочинения». Последнее интервью Хайдеггера, данное журналу «Шпигель» и напечатанное, согласно уговору, только после его смерти, тем не менее, называлось «Только Бог может нас еще спасти». Несмотря на то, что в старости Хайдеггер часто посещал церковь, где прошло его детство, друзья не решились поставить на его могиле христианский крест, и на его надгробном камне высечена восьмиконечная рождественская звезда.

Публикуемый ниже текст по-своему уникален. Это единственный объемный труд, который Хайдеггер посвятил вопросам религии. Тест написан в середине 20-ых годов, и после него, кроме разрозненных, разбросанных в лекциях замечаний, никаких  объемных размышлений о Боге, вере, о Христе у Хайдеггера мы уже не находим.

Предлагаемый ниже текст никогда не публиковался в России в открытых источниках. В конце 80-ых он появился только в специализированных библиотеках в брошюре «Мартин Хайдеггер и теология» под грифом ДСП (для служебного пользования). Публикуемый текст, конечно, неканоничен с точки зрения православия, но тем не менее, он будет интересен не только профессиональным богословам, но и всем, кто размышляет о Боге и вере.

Олег Матвейчев

 

 

***

Отношение теологии к философии представляется вульгарному пониманию чаще всего в виде противоположности двух форм веры и знания, откровения и разума. Философия в качестве толкования мира и жизни далека от откровения и веры; теология же, напротив, выражает понимание мира и жизни в согласии с верой, в данном случае в согласии с верой христианской. Философия и теология в таком понимании выражают напряженность и вражду двух мировоззрений. Это отношение устанавливается не путем научной аргументации, но лишь согласно тому, как, в какой мере и с какой силой утверждает себя мировоззренческая убежденность.

С самого начала мы ставим эту проблему иначе: как вопрос об отношении двух наук.

Но этот вопрос нуждается в дальнейшем уточнении. Речь не идет здесь о сравнении двух фактических состояний двух исторически сложившихся наук, не говоря уже о том, что было бы весьма трудно описать некое объединяющее их состояние ввиду наличия различных направлений с обеих сторон. Сравнение фактических соотношений на этом пути не дало бы нам основы для усмотрения того, как соотносятся между собой христианская теология и философия.

Поэтому нужна почва для обоснованной дискуссии по этим проблемам, какая-то идеальная конструкция обеих наук! Исходя из возможностей, которые заключают в себе обе нау­ки, следует решать и проблему возможной связи между ними.

Однако подобная постановка вопроса предполагает фиксацию идеи науки вообще и тем самым предопределяет характеристику основных возможных превращений этой идеи. (Мы не можем рассматривать здесь эту проблему, которая должна служить пролегоменами к нашей дискуссии). В качестве путеводной нити мы принимаем следующее формальное определение науки: наука есть обосновывающее раскрытие всегда замкнутой в себе сферы сущего, или бытия, ради самой раскрытости. Всякая предметная область, согласно характеру и способу бытия ее предметов, обладает каким-то особым видом возможного обнаружения, удостоверения, обоснования и понятийной чеканки формирующегося таким образом познания. Из самой идеи науки, поскольку она понимается как возможность здесь-бытия, проистекает необходимость существования двух основных возможностей науки: науки о сущем (онтические науки) и науки о бытии (онтологическая наука, философия).  К области онтических наук принадлежит наличное сущее, которое известным образом еще до всякого раскрытия его наукой уже раскрыто. Науки о каком-либо наличном сущем, о positum мы называем позитивными науками. Для них характерно, что объективация того, что становится их предметом, происходит лишь в том направлении, в каком она продолжает донаучную установку, уже существующую по отношению к этому сущему. Наука о бытии, онтология, напротив, нуждается в коренной перестройке взгляда на сущее: от сущего она обращается к бытию, при этом сущее, находящееся уже под иным углом зрения, также не исчезает из поля видимости. Я не буду говорить здесь о методическом характере этой перестройки. В круге действительных или возможных наук о сущем, наук позитивных, различие между отдельными позитивными науками каждый раз соответствует тому особому подходу, при котором наука ориентируется на определенную область сущего. Однако любая позитивная наука обладает не относительным, а абсолютным отличием от философии. Мы утверждаем:        т е о л о г и я - э т о  п о з и т и в н а я  н а у к а, и  в  э т о м  к а ч е с т в е  о н а                    п о л н о с т ь ю  о т л и ч а е т с я  о т  ф и л о с о ф и и.

Но в таком случае следует спросить, в каком отношении теология находится к философии, будучи абсолютно отличной от нее? Помимо прочего из нашего утверждения вытекает, что теология в качестве позитивной науки в своей основе стоит ближе к химии и математике,  чем к философии. Тем самым мы в самой крайней форме выражаем связь между теологией и философией, противопоставляя ее вульгарному пониманию, по которому обе науки заняты одной и той же областью человеческой жизни и мира, но та и другая следуют своей собственной путеводной нити в понимании, одна - исходя из принципа веры, другая - разума. Согласно нашему утверждению теология - это позитивная наука, и в этом качестве она абсолютно отлична от философии.  В качестве цели нашего рассмотрения мы получаем следующее: следует охарактеризовать теологию как позитивную науку и на основе этой характеристики выяснить возможную связь с абсолютно отличной от нее философией.

Отмечаю при этом, что под теологией я понимаю христианскую теологию, что,  конечно, не означает, что суще­ствует только христианская теология. Вопрос о том, является ли вообще теология наукой - самый важный вопрос, однако сейчас он должен быть отложен не потому, что мы хотели бы уклониться от решения этой проблемы, но лишь потому, что этот вопрос - является ли теология наукой - не может быть поставлен таким образом, пока предварительно в достаточной мере не разъяснена ее идея.

Перед тем, как перейти к этому рассмотрению, я хотел бы развернуть порядок последующих размышлений. Согласно нашему утверждению, речь пойдет о позитивной науке, причем науке совершенно особого рода. Поэтому сначала необходимо кратко рассмотреть то, что составляет позитивность науки вообще.

К позитивности науки относится:

1. То, что в принципе уже раскрытое сущее есть в каком-то виде заранее возможная область теоретического опредмечивания и вопрошания.

2. То, что это наличное positum уже заранее открыто для определенного донаучного доступа и подхода к сущему, подхода, при которой проявляется специфическая предметность этой области и способ бытия рассматриваемого сущего,  которое до какого бы то ни было теоретического понимания пребывает раскрытым, хотя и не в явленном и не в познанном виде.

3. К позитивности принадлежит также то, что этот донаучный подход к наличному сущему (природа, история, хозяйство, пространство, число), ужо прояснен и ведом неким, хотя и не понятийным, пониманием бытия. Позитивность может меняться соответственно предметности данного сущего, соответственно способу его бытия, соответственно способу донаучного раскрытия затрагиваемого сущего, соответственно виду принадлежности этой раскрытости к наличному.

Возникает вопрос: какова при этом позитивность теологии? Мы должны, конечно, ответить на него, прежде чем мы будем в состоянии определить отношение теологии к философии. Однако характеристики позитивности теологии еще недостаточно для достаточного определения ее как науки; мы получаем здесь еще не полное понятие теологии как науки, а пока еще только то, что ей как позитивной науке свойственно. Скорее речь идет о том, чтобы в ориентации на специфическую позитивность теологии охарактеризовать ее специфическую научность, специфический характер этой научности, если вообще тематизирование в согласии с направленностью вопроса, вид исследования и понятийность должны согласоваться с тем или иным positum. Только охарактеризовав позитивность теологии и ее научность мы приближаемся к ней как к позитивной науке, обретая при этом почву для возможного определения ее отношения к философии. Поэтому рассмотрение будет слагаться из трех звеньев:

а)    Позитивность теологии

б)    Научность теологии

в)    Возможное отношение теологии как позитивной науки к философии.

 

 

Читать дальше...Свернуть )